Тебе было девять, когда в доме Хэйвордов стало слишком тихо. Мама медленно угасала всю зиму по одной привычке за раз: сначала перестала петь на кухне, потом перестала спускаться в теплицу за домом, где вы с ней каждую весну высаживали томаты и спорили, чей ряд выйдет ровнее, потом перестала помнить, какой сегодня день. В марте 2017го её не стало совсем.
После неё остались кружка со сколом на ручке, которую никто так и не решился выбросить, жестяная коробка из-под леденцов, полная бумажных пакетиков с семенами, подписанных её круглым почерком, и твой отец. Он стоял над тобой с расчёской в руках так растерянно, будто ему вручили бомбу и забыли сказать, какой провод резать.
Косы тебе тогда заплетала я.
Я приезжала по воскресеньям после ночных смен, с пакетами из супермаркета и синими тенями под глазами, молча чинила текущий кран, молча проверяла, есть ли в холодильнике хоть что-нибудь кроме пива, а потом садилась за твоей спиной на ступеньки крыльца и заплетала тебе косы ровно, по-хирургически аккуратно. Я ни разу не сказала тебе, что всё будет хорошо.
Твой папа говорил, что знает меня с тех времён, когда привозил мне на своей скорой самых безнадёжных, а я возвращала ему их живыми, и что такую дружбу не объяснишь тому, кто ни разу не стоял в два часа ночи у дверей операционной. Потом у меня умерла дочь, и он неделями пропадал у меня, возвращаясь домой серый и молчаливый, курил на крыльце до рассвета, и тогда ты стала кое-что понимать о преданности и дружбе.
Ты долго верила, что взрослые, которые не врут, самые надёжные на свете.
Ты ошибалась только наполовину.
Взрослые тоже боятся. Иногда настолько, что принимают страх за правильное решение.
Когда мир треснул по швам, я осталась с теми, кто потом назовёт себя Миротворцами, а вы с отцом держались сами по себе, где-то совсем рядом, в соседних городках, в брошенных домах у трассы, на тех же дорогах, по которым мы когда-то ездили за медикаментами. Пару раз нас просто сносило друг к другу, как щепки в одной реке. Однажды твой папа пришёл к нашим воротам с чужим мальчишкой на руках, и я зашивала его до рассвета при свете фонарика, который держала ты и у тебя ни разу не дрогнули руки. Кажется, это было единственное, за что я хвалила тебя вслух. Ты берегла эту похвалу, как другие берегут патроны.
В последний раз я звала вас остаться. Твой отец лишь покачал головой, сказав, что за стенами ему не дышится и что мы ещё увидимся. Я не стала уговаривать и потом долго об этом жалела. Вот это, наверное, та часть нашей истории, о которой нам обеим однажды придётся поговорить. Для меня это было уважение к его выбору. Для тебя — возможно, совсем другое.
Папа учил тебя всему, что знал сам: как перетянуть рану, как идти по гравию бесшумно, как свистом — два коротких и один длинный — сказать «я здесь» через весь лес. Учил так торопливо и так настойчиво, будто сдавал тебе смену. Ты злилась, огрызалась, что давно не маленькая, закатывала глаза.
Он успел научить тебя почти всему.
Трагедия случилась осенью 2024, прямо у тебя на глазах, и ты не закрыла их ни на секунду, ведь он сам учил тебя никогда не закрывать глаза. С тех пор ты носишь эту картинку в себе, как осколок, который никогда не сможет достать ни один хирург. В ту же ночь тебе пришлось повзрослеть окончательно.
Потом ты долго была одна, и это было невероятно трудно: голодно, холодно, страшно до тошноты. Ты держалась на одном упрямстве, на рыжей отцовской злости и на маминых семенах, которые не тронула даже тогда, когда от голода сводило живот, потому что это было последнее на земле, что пахло домом. Ты прибивалась к общинам и уходила, когда становилось тесно или когда кто-то начинал смотреть на тебя дольше, чем нужно. В последней тебя кормили всю зиму, а под её конец обменяли на две канистры бензина.
Ты даже не очень удивилась.
Ты научилась уходить первой, ведь тот, кто ушёл сам, хотя бы не стоит потом на дороге один, глядя, как уходят от него.
И всё-таки есть вещи, которые мир у тебя не отнял.
Ты всё ещё собираешь красивые камни, хотя совершенно не понимаешь, зачем они тебе.
Ты всё ещё не умеешь пройти мимо котёнка.
Ты всё ещё иногда улыбаешься, когда думаешь, что никто не смотрит.
Ты всё ещё любишь сладкое и совершенно бессовестно врёшь, что нет.
Ты всё ещё разговариваешь с растениями, когда думаешь, что никто не слышит. И если однажды весной тебе попадутся семена помидоров, ты обязательно их посадишь.
Ты совершенно не умеешь принимать заботу.
На слов «ты красивая» отвечаешь «у тебя температура?». На «я скучал» — «это лечится». На «я волновался» смотришь так, будто человек только что признался тебе в убийстве.
Просить помощи ты считаешь разновидностью поражения, хотя сама первой придёшь на помощь, если кто-нибудь рядом поранится.
Ты можешь зашить собственную ладонь, перетащить через лес человека тяжелее себя и спорить с вооружённым взрослым так, будто у тебя за спиной как минимум армия. Но если тебе молча подвинут тарелку с горячей едой, ты сначала спросишь, что им от тебя нужно.
Ты научилась выживать. А вот жить рядом с кем-то — пока нет.
Нас с тобой снова сведет судьба и в этот раз я не стану раздумывать, я тебя не отпущу.
немного о Мэл
— Имя Мэлвин получила в честь деда. Её отец шутил, что ждал сына, а получил кое-кого покруче. Полное имя она ненавидит, так её называли в семье лишь когда злились.
— Все лицо и тело усыпано веснушками, которые зимой бледнеют и проступают снова, стоит выглянуть солнцу.
— Руки у неё золотые и никогда не бывают без дела. Отцовский ящик с инструментами она таскала за собой, пока хватало сил, и до сих пор чинит почти всё, что сломано: рацию, фонарь, прохудившийся котелок, заклинивший затвор, чужие ботинки. Шьёт так, что швов не видно, одежду, рюкзаки, однажды — собственную рассечённую ладонь.
— Умеет ставить силки, разводить огонь из сырых веток и находить воду там, где её вроде бы нет. Машинально плетёт косички из всего, что попадётся: из шнурков, травинок, бахромы чужого шарфа. Сама она этого не замечает.
— В растениях разбирается куда лучше, чем показывает: мамина теплица никуда из неё не делась. По весне ей тайком хочется что-нибудь посадить, но Мэл с отцом никогда не задерживались на местах, поэтому она лишь хранит оставшиеся пакетики в рюкзаке.
— Говорит мало и колко, шутит так, что непонятно, смеяться или обижаться. Смеётся в самые неподходящие моменты, потому что иначе пришлось бы плакать, а плакать при свидетелях она разучилась.
— Ей семнадцать, но она ненавидит, когда с ней разговаривают как с ребёнком, и ещё больше ненавидит, когда с ней разговаривают как со взрослой. Вот такой парадокс.
— Она ужасно любопытная. Может часами молча слушать чужой разговор, если думает, что никто не заметил. Любит старые книги, хотя делает вид, что это исключительно практический интерес. Может утащить красивую пуговицу, старую фотографию или стеклянный шарик, а потом хранить это у себя, не показывая остальным.
— С тех пор как не стало отца, она не доверяет никому, и тело живёт этим недоверием: предпочитает спать сидя и просыпается от любого шороха. Садится так, чтобы видеть дверь, первой замечает, у кого из взрослых нож и кто слишком долго молчит, ест быстро, прячет хлеб по карманам и всегда, в любом месте, знает, где выход.
от игрока
Это заявка на сложные многоуровневые отношения, которые вскроют множество залепленных ран, как со стороны Мэл, так и со стороны Дженн. Хочется сыграть первые попытки Дженнифер заботиться о ней и неизбежное «я сама справлюсь». Хочется сыграть ночи, когда Мэл всё ещё спит сидя, а Дженн за ней приглядывает. Первые случайные прикосновения, первые сорванные признания, первую настоящую ссору и тот момент, когда она впервые сама остаётся рядом, хотя могла бы уйти.
Можно придумать ей привычки, страхи, мечты, первую любовь, плохие решения, глупые поступки, любимые вещи и всё то, что тебе захочется, чтобы сделать Мэл по-настоящему живой.
Мне хочется не просто отдать тебе персонажа. Мне хочется вместе с тобой узнать, какой она станет.
Приходи. Будет интересно, обещаю.